Пролог
Дни детства
«Плейбол!»
Громкий голос отца раздается на пустыре рядом с домом.
«Папа, вперед!»
Я кричу громким голосом …...
«Пичер забросил первый мяч!»
«Страйк!»
Я очень любил звучание этого голоса.
Когда это приятное время заканчивалось, я садился на багажник отцовского велосипеда, и он отвозил меня в детский сад.
«Отправляемся!» - говорил отец.
«Поехали!» - кричал я. Своими маленькими руками я крепко держался за большую спину отца.
Свежий ветер дул в лицо.
До детского сада было примерно двадцать минут езды, и это было очень важное время, когда папа принадлежал только мне.
Я родился 10 октября 1965 года в городе Татеяма префектуры Тиба младшим из трех детей.
Когда я учился в третьем классе младшей школы, отца неожиданно перевели на работу в город Тиба, это была длительная командировка без семьи. Я очень хотел встречаться с отцом, и хотя и был ребенком, садился на поезд на станции Татеяма и ехал два с половиной часа, чтобы раз в два месяца повидаться с отцом.
Я доезжал на автобусе на станции, потом подходил к кассе и, встав на цыпочки, говорил:
«Пожалуйста, один детский билет до станции Тиба!»
«Поезд до Тиба стоит на третьем пути!» - говорил кассир.
Я быстро поднимался по лестнице, крепко зажав в руке билет, чтобы не потерять его.
«Динь!» - звонил звонок, и поезд трогался.
Поезд мчался, а я с замиранием смотрел в окно на расстилающееся море.
На станции я выходил из поезда и шел быстрым шагом двадцать минут, и тогда добирался до общежития суда города Тиба, где жил отец.
«Тоши-кун, хорошо, что приехал. Пойдем сегодня вечером есть бифштекс по-гамбургски?»
«Конечно!»
В то время как раз недавно открыли ресторан западной кухни, где мы ели эти бифштексы. На противне вместе с мясом подавали и много моркови, которую я терпеть не мог.
«Тоши-кун, если съешь и морковь, это будет здорово!»
«Да!»
В то время обедать вне дома было для меня непривычным, но сидеть вместе с отцом в модном ресторане и есть блюдо западной кухни — это было для меня самое лучшее время.
Потом, когда я уже учился в старших классах, отец вновь вернулся в Татеяму. Отец каждое утро непривычными движениями готовил для меня еду.
И когда я смотрел на отцовскую фигуру, я не мог попросить у него что-то купить для себя, хотя были вещи, которые мне очень хотелось.
И тогда я начал подрабатывать разносчиком газет.
Я начал работать поздней осенью, и хотя в нашем городе Татеяма целый год стоит относительно теплая погода, но ранними утрами было довольно холодно.
В пять утра я вставал с постели, быстро умывался, чистил зубы и прямо поверх пижамы надевал свитер.
Горожане просыпаются очень рано, и были старики, которые уже ждали у порога, когда я принесу им газету.
«Доброе утро! Газеты!»
«Доброе утро! Спасибо!»
Когда я заканчивал разносить газеты, перчатки на моих руках становились совершенно черными.
Закончив с газетами, я около половины седьмого возвращался домой, и отец как всегда был на кухне.
«Я дома!»
«С возвращением, скорее мой руки.»
С детских лет я помню это любимое выражение отца: «Мой руки!»
На столе уже была свинина, жаренная с имбирем, теплый мисо-сиро. Затем рис. Такое меню повторялось каждые два дня, но все равно это было очень вкусно.
Увидев, что я закончил еду, отец садился на велосипед и отправлялся на работу в суд.
«Пока, уезжаю!»
«Хорошо!»
Ничего не значащий разговор, но он меня радовал.
На второй день моей работы разносчиком газет я заметил небольшое святилище. Я заехал на велосипеде во двор. Оставив велосипед, быстро поднялся по лестнице из 10 ступенек. В еще темном, объятом тишиной храме я соединил ладони.
(Пусть отец будет всегда здоров!)
И потом почти целый год, пока я развозил газеты, это стало моим ежеутренним делом.
17 мая 1990 года утром отец не смог встать с постели, и его увезли в больницу. Ему был предписан полный покой, и в результате обследования был диагностирован инсульт. И хотя жизнь его была спасена, но, к сожалению, половина тела осталась парализована и была утрачена речь. С этого времени отец стал словно ребенок, и для меня это стало большим потрясением. Испытывая мучения от неспособности говорить словами, все чувства он стал выражать непосредственно, и особенно, если бывал рад, то сразу начинал плакать.
После того, как отец заболел, я иногда возвращался домой, и отец, как только видел меня, начинал плакать. Когда я привозил сувениры и подарки из разных городов и из-за границы, то он тоже лил слезы. Было очень мучительно видеть отца в таком состоянии и не иметь возможности ничего сделать.
Отец любил петь, и его голос не уступал профессионалам. Любимыми его песнями были «Колокол Нагасаки» и «Возвращение в Шанхай». Я помнил те дни, когда его нежный, но в то же время уверенный, прекрасный голос производил на меня сильное впечатление.
Но теперь перед моими глазами был отец, который не мог говорить, и не то что петь, он не мог произнести и слова.
Однажды я дал ему в правую руку, которой он мог двигать, микрофон, и сказал: «Реабилитация идет хорошо, давай споем!» и предложил караоке.
Отец с улыбкой покачал головой, но я все равно сказал: «Давай споем «Сакэ и слезы, мужчина и женщина».
Раньше отец часто пел эту песню.
И хотя отец не мог произнести слова, но старался петь изо всех сил, плача от счастья, и при виде этого слова застряли у меня в горле.
Второй раз я смог спеть с ним вместе. Это был мой последний дуэт с отцом.
И каких бы певцов я ни слушал, но в моем сердце до сих пор всегда звучит голос отца.
Пение, которое я хочу услышать больше всего, но уже никогда не смогу услышать — это пение моего отца. И сейчас я думаю, что если и был у меня учитель пения, то это мой отец.
19 марта 2003 года отец умер.
Но еще долгое время я об этом не знал.
Я не подозревал о таком обмане.
В течении долгих лет продолжать обманывать человека. В каком-то смысле это еще более бесчеловечно, чем «убийство человека».
Манипулировать человеком, и продолжать это долгое время — вот в чем опасность промывки мозгов.
12 лет длилось это время. И здесь я хочу рассказать всю правду об этом.
Тоши.
